Interview for St Petersburg Digest

For over 10 years, Pavel Arsenyev has been actively involved in the literary process of St. Petersburg and Russia as a poet, artist, theoretician, and critic. For the past two years, he has been doing this all while abroad. We discussed with Pavel the peculiarities of contemporary art, the specifics of research and trends in contemporary poetry

By Aleksandr Manuylov
Photo Daniil Rabovsky
Venue Workroom on Marata st.

AM Pasha, you are simultaneously engaged in art and science. Is it difficult to switch cases?

PA In order to measure the complexity of switching between the cases of science and art, you must first clarify how their “keyboard layouts” differ. If art is a kind of careless way of life; canvases and bottles scattered around the workshop, and science is a cabinet activity, accompanied by glasses and a bald head, it would be almost impossible to switch between them. However, it seems to me that both of these areas are a betrayal of something, which is actually whole, and it is in our power to resist its disintegration into isolated specialties. Nietzsche called for “gay science” (Le gai savoir), and Marcel Duchamp spoke about the art of thought (cosa mentale), and it seems to me that these cross ideals could be used as guides. On the other hand, switching cases is a consequence of some institutional fate. If you were born into a professor’s family and you have been “prepared for a career” all your life, of course, you should not swim beyond the buoys or you will not succeed in it anyway. In the same way, the world of art observes its borders; it is not recommended to study science or even literature, although you still make suprematist compositions for avantgarde or publish abstruse verses on wallpaper, it does not really matter. None of these autarkies suited me entirely. In my first year at the university, I began to publish a hooligan literature magazine, which since then has not yet ceased in transforming and deforming my trajectory, and is therefore difficult to perceive as “academic”. In literature and art we are, as Nadia Tolokonnikova once expressed herself, as “guys of the discourse”; that is, boring. This confuses the “control commissions” in both domains, but allows you to generate an original trajectory without interfering with cathedral meetings or commercial galleries. Once, an American Slavonic scholar and avant-garde researcher, who obviously had some kind of jealousy for such institutional behaviour, asked me directly, “Pasha, how much can you stagger around all these international conferences? When will you defend your thesis?” I answered “but I will not defend myself. I will attack. That is what I have been doing since then.

AM How comfortable are you as a creative individual in the nobrow era?

PA As it should have been clear from my previous remark, it is not very interesting for me in any “brow era” if activities are separated according to their specialities and demolition of boundaries is not possible. However, this is rather a horizontal dimension of relations between different institutions. As for the vertical dimension of hierarchy of “cultural quality”, then it seems to me as suspicious as a clear disciplinary affiliation. To write a good or bad novel is not at all the same as introducing new rules for utterance, or, as Arkadii Dragomoshchenko called it, “a different logic of writing”. To satisfy the expectations of the institution is not at all the same as to dispute its functioning or to establish parallel systems — on its borders, on top of or in spite of them. It seems to me that both the institutions of universities and art museums should be surrounded (and captured at the right time) by some schizophrenic groups. In any case, for me, having deliberately lost institutional time and developing a certain anti-disciplinary consciousness, the wisest thing is to continue the production of counter-knowledge, using the minimum institutional disguise (which unnamed Western universities provide) and to be simultaneously on the field of literary war and theoretical explication. AM There is still an established model in the scientific world: a Russian intellectual, in the field of humanities, who travels abroad to teach the history of Russian literature and language. You are a theorist of literature, so you have a much wider horizon of scientific opportunities. What is your scientific research based on? PA Yes, of course, the problem of such an established model exists and very often, avoiding one institutional triviality, we are faced with the danger of another — since we are talking about “run-away” intellectuals and writers. Here it is worth considering both historical examples of such a trajectory (associated, of course, with anti-bolshevik emigration), and the synchronous context of such a decision (existing in the wake of the defeat of the Bolotny protests). In my case, ignoring the institutional boundaries and the rules of conduct within the city and the language eventually should have made me try to spread this logic geographically and linguistically. This idea of crossing linguistic and state borders, with the same ease as disciplinary borders, probably also arose from the revolutionary 20s. We become infatuated with the charm of writing poems and articles about historic dates and places; also, the study of classical texts of “Russian theory”, as Jacobson called it. One reads The Resurrection of the Word, and understands that sometimes these philological science texts originated from a cabaret. One will learn about the “shift” and understand that the creators of the concept themselves were in constant flight from raids and occupation.

AM Back to the literature. In your opinion, how similar are the literary processes in Europe and the USA, compared to what we see in Russia? In addition, can you name your latest book Reported Speech a representation of contemporary Russian poetry?

PA My latest book of poems, Reported speech, was published in New York (Cicada Press, 2019), and the previous book, Spasm of Accommodation, was published in California (Cummune Editions, 2017). It provides the basis for my ironic qualifications as an American poet, if we consider the place of publication as the main criteria, and not the language of writing. This is a non-trivial, or rather, in the words of the publisher, a scandalous fact; given the current institutional rootedness, discussed for almost 15 years in a literary and theoretical journal in St. Petersburg, considered “independent”, or, in old terms, “self-published”. These modern forms of self-publishing makes one think of the history of Russian-American “poetic” geography. For example, Arkadii Dragomoshchenko’s poems provoked more intense discussions within the school of language than within local post-acmeism, which seemed rather unexpected. Today this unifies the young poetic generation. 30 years ago, knowledge of national poetry remained an important cultural privilege on either side of the ocean, however, today poetry is more likely to be a subculture, something like comics, and at the same time is subject to globalization. Presently, poetry holds a place in the global network of subcultures and ceases to be an exclusively national or sophisticated subject.

AM How does the language environment affect you and your texts in this situation?

PA It would be impossible to escape completely from the language itself, as well as from one’s hometown; you continue to think in it. Finally, since we are talking about a specific hometown, we can note important changes in behaviour in writing and in literary reality among the people from that place. Today the institutional time of mainstream-poetry is speeding up, and the trajectories of its academic reception are becoming more complicated. Leningrad-style manuscripts rescued in ark-like suitcases during war and blockade, and which relocated through emigration over the ocean, underwent significant modifications with time. The same modifications occurred to anthology as a genre derivative of such ark-like suitcases. The mass-produced suitcases of poeteditors and performance poets are simply bringing in a new and modified issue from across the ocean to demonstrate new works at the next international conference, replace any poet who has left the city with his own suitcase of manuscripts. Speeding up of intra-poetic metabolism resonates with the inter-institutional compaction of subjectivity. The refusal of institutional monomania (“to be a poet and only”) in many respects results in getting rid of lyricism and mastering other writing/recording strategies, which is stated in the title of the book Reported speech.

AM Pasha, how do you understand the term «contemporary art”? What do you consider as relevant? At the same time, what do you think of protest art and, in a certain sense, export Russian actionism?

PA There is some etymological connection between contemporary and actionist art, but the spirit of the present has obviously left the genres that are actively flowing in the fresh air. It must not be considered a failure or as the last stage of the decomposition of art; it will still decompose for a long time and it remains interesting. It has already happened more than once. After the productions of The Storming of the Winter Palace and The Monument to the Third International from the war-communism times comes the “capitulation” of more specialized and specific art from the New Economic Policy times. Now, among its examples, we can list the most radical cases of the avant-garde, such as photomontages, biomechanics, and the literature of fact. As is clear from the above analogy, I believe that today, after a heroic splash of art on the streets, a more or less successful increase in the overall degree of violence and the flourishing of political (h) activism, the time has come for accountability, reflection and archiving. Despite the fact that it does not return to a dusty library file cabinet, it exists today in a new interactive and polemical form. Discussions surrounding activist-art taking to the streets, utilitarian non-conformism, aesthetic resistance and “stylistic differences with the regime”, arose when it entered social production in 2010 and again after the protest mobilization in 2012. Artistic practices have shifted from an offensive strategy towards a defensive strategy, which result in protracted positional wars and attain their long-term impacts from the “reaction time”. This new state of siege has become a sort of stagnation, a specific late-Soviet chronotope in which “everything should be done slowly and wrong”, or “there is time, but there is no money and there is no one to visit”. Recognizable kinematics also follows from these temporal and spatial intuitions; the current state of the cultural movement tends to go from dissolution to stagnation, from waste to accumulation, from blurring borders to diligent design. This logic of accumulating critical mass, resistance skills, and, of course, the symbolic capital necessary to strengthen autonomy, in turn, dictates a compensatory sense of the era and cultivates sensitivity to the arguments of the “court of history” and the good faith of the “future researchers», and not to possible pragmatic interactions here and now.

AM How do you see Petersburg from the outside?

PA I never thought about this and did not “build relations” with the city. I did not choose which island to go for dying, yet I somehow gravitated towards renting accommodation in Vosstaniya Square: Grechesky prospect, Bakunina and Marata street, Kuznechny alley. Therefore, it was always easier for me to get to Pushkinskaya Street and Borey Art Centre (and later to the Andrei Bely Centre) than to the university. Yet at the same time, the city has never been a mythological poem, but a “machine for life” and the deployment of strategic manoeuvres. The main production traffic was unfolding around Vosstaniya; our publishing house has been located on Obvodny canal for about 10 years, and these self-published products were sent from Moskovsky railway station with friends to other cities. However, with the move, something really changed. Firstly, I left the city in the autumn of 2017 and I remember how barricades began to appear on the Palace Street, of course, those encircled by a tape to indicate production shootings. I sighed in the tiring mythology of my hometown, as in a long-dead love, and confidently headed for Pulkovo. In other words, from the moment I left Petersburg, it began to turn into some kind of fictitious construction, albeit with rather poor decorations and props. Secondly, in Geneva, I began to attend seminars on the unofficial poetry of the city in which I once lived. Despite the fact that I could not learn anything new from them, I visited them for the pleasure of shifting the language angle to a familiar object, which sometimes made it possible to clarify something about my own trajectory, which remained somewhere there, “outside the period”, but clearly belonged to the continuation of this “unofficial” story. As Elena Tager wrote, “But we survived, we are alive, we are a fact, and we will have to bother with us.” Perhaps with my “years of study” I even turned my years of “literary practice” into a stage of preliminary collection of ethnographic material on the material history of literature. Yet, after this seminar, I concluded that being, so to speak, hailing from the Leningrad branch, I have a theoretical, not to be confused with memorial, interest rather in the Moscow conceptualist tradition, for some safety reasons. Otherwise, after a few years, I would have had to «mess around» with the members of his editorial board. Therefore, when I return, sometimes I feel that this happens in post mortem mode. Of course, this gives the opposite effects of “presenting yourself to others in a past life”. I find myself in a strange sense of time, which has turned out to be narrative, and homelessness which has become methodological. After the loss of a certain stable living space, you begin to equip it in writing and from the distance to which we are grammatically related. The breaking of ties with the environment, the failure of production cycles inevitably provoke a memorial heresy. However, in my case, geographic emigration is balanced by an epistemological one: acquired research optics is such an irreversible operation on vision and habit that deprives a simple and intelligible sense of the moment, but allows one to “consider it historically”.

Литература факта высказывания (*démarche, 2019)


Эта книга писалась на протяжении почти 10 лет и в перемещении между двумя странами — Россией и Швейцарией. Точно так же ее главный сюжет — литература факта (ЛФ) — был распределен между советской Россией и так и не ставшей советской Германией, а хронологически умещался в 3 года активной теоретической разработки, с 1927 по 1929. И, что, возможно, еще важнее обозначения хронотопа теоретического высказывания, в обоих случаях текст писался в несколько рук — поэтом и исследователем, активистом и редактором. Как рекомендовал Брехт, называвший Сергея Третьякова своим учителем, «необходимо мыслить коллективом». В соответствии с этой рекомендацией эта книга очень долго и существовала скорее в качестве обсессии, которой автор стремился придать коллективный характер — производя статьи в соавторстве, присваивая заглавия ненаписанных диссертационных глав темам выпусков редактируемого журнала и делая литературу факта сквозным сюжетом самоорганизованных семинаров.

Будучи в своем названии связана с чем-то, казалось бы, «самим собой разумеющимся», литература факта оказывается не только уникальным моментом русской литературы XX века и раннесоветской истории, но и мотором постоянного теоретического вопрошания. Впрочем, как и многие идеи и практики авангарда, литература факта была эпизодом не только советской (теории) литературы, но резонировала со множеством эпистемологических сюжетов — от научного и логического позитивизма до художественного и социологического конструктивизма. Однако еще до теории самой фактографии факт выступил категорией теоретически насыщенной и не нейтральной. Собственно, никаких фактов-как-таковых не существует, факт есть не что иное, как объект, конституированный конкретным методом — в нашем случае методом фактографического письма.

Если факты фабрикуются, значит, это не только кому-нибудь нужно, но и непременно подразумевает задействование определенных инструментов: прагматика и медиология литературного производства фактов оказываются таким же важным моментом исследования, как и эпистемологическая подоплека фактографического предприятия 1920-х годов. Собственно, теоретическое измерение, с самого начала присутствовавшее в затее «записи фактов», делает литературу факта не только «литературой после философии» (по аналогии с формулировкой Д. Кошута), но и актом «взятия слова» и коммуникативной субъективации населения огромной страны «в эпоху технической воспроизводимости». Таким образом, от истории идей литература факта уводит нас к лингвистике высказывания и к технологическому бессознательному литературы. Факты, поначалу представлявшиеся (в) литературе непроблематичными, оказываются причиной серии методологических поворотов, которые заставляют перевести разговор от литературы-как-таковой к палеонтологии языка и антропологии инструмента.

По мере теоретической проблематизации «письма о фактах» сдвигается и жанр исследовательского письма — от историко-литературного анализа ранних стихотворений Сергея Третьякова через прагматическую лингвистику и инструментальный анализ к методологическому рассуждению о возможности материальной истории литературы. От анализа поэтических текстов — к проектированию метода. Аналогичная эволюция была проделана и самим Третьяковым — с той оговоркой, что в его случае стихи скорее просто писались, чем анализировались, а метод скорее рождался на практике, чем сознательно конструировался.

Впрочем, не будем скрывать, что и автору этого сборника гибридная идентичность, фрагментированная география и прерывистость письма не только мешали, но и помогали — заставляя переключаться с умеренно прилежного исполнения университетских обязанностей на «несанкционированное издание» литературно-теоретического альманаха, с участия в международных конференциях — на организацию домашних семинаров, с подготовки журнальных статей с оформленной по всем правилам библиографией — на «контрабандное» применение метода «литературы факта» в современной поэтической ситуации.

Павел Арсеньев


5 эссе о фактографии

  • Литература факта как продолжение (теории) литературы другими средствами
  • Поэтический захват действительности на пути к литературе факта
  • «Называть вещи своими именами»: натуральная школа и традиция литературного позитивизма
  • Язык дела и литература факта высказывания: об одном незамеченном прагматическом повороте
  • Би(бли)ография вещи: литература на поперечном сечении социотехнического конвейера
  • Жест и инструмент:к антропологии литературной техники

Эссе по прагматической поэтике

  • «Выходит современный русский поэт и кагбэ нам намекает»: к прагматике художественного высказывания
  • Драматургия в бане, или Несчастья демократии (о трансмиссии театрального действия в кино-пьесе “Марат/Сад”)
  • Театр настоящего времени: Rimini Protokoll как вымысел действия
  • Как совершать художественные действия при помощи слов (о прагматической теории искусства Тьерри де Дюва)
  • Язык дровосека. Транзитивность знака против теории «бездельничающего языка»
  • К конструкции прагматической поэтики

Инструментальный анализ и материальная история литературы

  • Коллапс руки: производственная травма письма и инструментальная метафора метода
  • Видеть за деревьями лес: о дальнем чтении и спекулятивном повороте в литературоведении
  • «Писать дефицитом»: Дмитрий Пригов и природа «второй культуры»

Борьба на три фронта (Диалог-послесловие с Олегом Журавлевым)
Совершать действия без помощи слов (Послесловие в диалоге с Ильей Калининым)

Связанные мероприятия:

5 сентября / Петербург презентация на книжном фестивале «Ревизия» на Новой Голландии (при участии Андрея Фоменко)

14 сентября / Самара лекция-перформанс «Как научиться не писать стихи. Краткий перечень инструкций для начинающих проклятых поэтов», основанный на текстах книги

17 сентября / Тюмень презентация в книжном магазине «Никто не спит» (при участии Игоря Чубарова)

29 октября / Москва лекция-перформанс «Как не писать стихи» в культпросвет-кафе «Нигде кроме» (при Моссельпроме)


Red Star: о лингвистике Богданова

RED STARS (2019) 4K Video, 01:08:47 min., Russian with English Subtitles

RED STARS is a film Axel Stockburger that engages with Alexander Bogdanov’s science fiction novel Red Star (1908), which envisions a utopian society on Mars and its contemporary reception in the context of contemporary renewed efforts to colonize Mars. RED STARS investigates central topics of Bogdanov’s pre-revolutionary socialist imagination, reaching from collectivity and identity, over gender-relations, art, science towards economy and education, through the use of interviews with Alexander Malinosky, Alla Mitrofanova, Pavel Arseynev, Anastasia Gacheva, Anna Gorskaya and Boris Klushnikov.

«Марсианский язык» Богданова часто возводят к «революционной ситуации в языкознании», когда вопреки уже имевшейся прививке переводов Соссюра стремились мыслить и проводить «языковую политику». Однако можно в нем видеть и наследника двух традиций «поисков совершенного языка» — сенсуалистской и рационалистической. В 1 случае это возможно благодаря тому, что марсианский язык «звучен и красив, не представляет никаких особенных трудностей в произношении» (Б. начинает описание языка, как и полагается, с фонетики), во 2 же – благодаря «простоте его грамматики и правил образования слов», которые «вообще не имеют исключений», что явно наследует многочисленным проектам «универсальной грамматики», чья простота-без-исключений порой оказывалась хуже воровства (чем можно называть омонимию естественных языков). Если грамматический род оказывается для Б. «очень не важен», то «различия между теми предметами, которые существуют, и теми, которые еще должны возникнуть», напротив грамматикализируются. Такой перенос акцента с генетических аспектов языка на прагматические возможности действия с / над вещами уже связывает Б. скорее с производственничеством («вещью, обучающей участию») и историческим материализмом в принципе.

Впрочем, этот перевод стрелок с истоков на изменчивость произошел не без влияния уже советского лингво-эпистемологического контекста, в котором за идеал единого языка отвечал Марр и этот идеал был отнесен из прошлого в будущее, когда «различные диалекты сблизились и слились в одном всеобщем языке». Уже после Б. и под его собственным влиянием братья Гордины предложат логический язык, в котором тоже нет ни местоимения «она», ни родительного падежа — как «пережитка генетизма (происхожденчества), фетишизма и мифологизма», поскольку такой язык «не спрашивает ‘откуда?’, он спрашивает ‘куда?’, ‘к чему применить?’ — к будущему!».

Лингвистика Б. оказывается как бы между поисками «совершенного» и чаще всего «единого» языка и радикальной пластичностью человеческого мозга, между Марром и Гордиными. Марр еще в сущности очень интересовался историей языка и черпал многие черты его будущего устройства в его (глоттогенетическом) прошлом, но уже предлагал контр-генетический и контр-интуитивный ход с пролетарским языком, понятным «пролетариям всех стран», но не буржуазии тех же наций (в чем возможно, под «языком» понималась скорее идея беспрепятственной коммуникации, радио-интернационала). Гордины были уже полностью развернуты к артифициалистской перспективе (пере)изобретения человеком самого себя, в которой этот конструктивистский в сущности раж охватывал не только язык, но и биологию человека, физику планеты и даже астрономию солнечной системы.

Язык был только одним и отнюдь не центральным инструментом «конструирования» (социального, идентичностей или что там теперь еще конструируют) – как это станет позже для постструктуралистской/феминистской критики — в сущности столь же непримиримой к прежнему положению дел, сколь и переоценивающей роль «лингвистического программирования» в его изменении. (Так Барт называл язык фашистом, оказываясь верным последователем Соссюра и одновременно советской идеи «языковой политики», т. е. того, что превышает говорящего, но требует тем большего сопротивления на письме).

Тот же Леруа-Гуран, у которого с Марром немало общего, понимает язык не как универсальный инструмент (конструирования реальности), но как только один из операторов технической изобретательности человека наряду с другими физическими инструментами и материальной средой. Именно такая техно-антропология языка предвосхищается утопизмом таких последователей лингвистики Б. как Гордины, как и многие другие пост-гуманистические сюжеты, о которых идет речь в фильме.


Adobe Photoshop PDF

Reported Speech (NYC, 2018)

This is the first bi-lingual English-Russian edition of Pavel Arseniev’s poetry. Arseniev is a St. Petersburg writer, editor, political activist, theoretician, and recipient of the Andrei Bely prize, Russia’s most prestigious literary award. The book contains an introduction by Kevin M.F. Platt (University of Pennsylvania) and is edited by Anastasiya Osipova.

Arseniev’s poetry provides a living link between the legacy of the 1920s Soviet avant-garde art­ and theory, on the one hand, and the modern Western materialist thought on the other. It traces how these diverse influences become weaponized in the language of contemporary Russian protest culture. Arseniev readily politicizes all, even the most mundane facts of the poet’s life, while at the same time, approaching reified bits of found speech and propaganda with lithe, at times corrosive irony and lyricism.

“One hundred years after the October revolution, LEF (Left Front of the Arts), and Russian Formalism, Pavel Arseniev brings into Russian poetry the militant excitement of subversive materialist exploration and canny activist protest. The unique results of this poetic event will, without a doubt, be exceptionally interesting and useful to an American reader.”

         Kirill Medvedev, the author of It’s No Good

“Pavel Arseniev charts the ‘emergence of unexpected forms of collective life…’ These vivid translations show contemporary Russian poetry at one of its high points, where language laughs at its own seriousness but opens the way for astute cultural insights and a bracing evocation of life lived out loud.”

         Stephanie Sandler, Harvard University

The truths of Russian administered reality were long ago stripped bare, so that now the poet’s work is to invent a new line of camouflage. Warning: Pavel Arseniev is a defector with only his disguises to divulge. Perhaps this as close as we can come, in this moment, to alchemy. Or is it allegory? Warning: this is poetry that makes Russia great again. Arseniev is taking a bullet for poetry but, at the same time, he is asking – will poetry take a bullet for you? Warning: any complete picture – lies. Then one day dyr bul schyl. Reported Speech turns the stink of the real into a stinging aesthetic coup de grace. I’m defecting to that.

         Charles Bernstein, University of Pennsylvania


In a bilingual Russian-English format, Arseniev’s work articulates intimate, defiant, and at times desperate responses to a world in which culture seems to be increasingly prefabricated, predetermined, and designed to numb the mind and soul.

Exposing the absurd vagaries of the present moment is where the volume shines as a tremendous piece of internationalist literature.

Through art like Arseniev’s poetry, we gain a toehold, however momentary, from which we are better able to grasp the present and prepare a future.

As a keyhole into contemporary Russian experimental poetry, the volume should find a broad readership in the English speaking world. In essence, the book represents poetic strategies for resistance and survival under fierce oppression, underscoring that literature matters, as well as how it does things.

Pavel Arseniev’s poems of solidarity and alienation illuminate the phantasmagoria of capitalist Russia.

«By concentrating as much on the act as on the content of speech, Arseniev seems also to have come closer to documenting aspects of the very tenor of life and reality in the present epoch. Through using the genre of police reports or of legalese in ‘An Incident’ and ‘Forensic Examination’, or the language of adverts in ‘Mayakovsky for Sale’ and ‘Mass Median’, a series of brief news items in ‘Reports from the Field’, or the long parodic poem-diatribe in nationalist hate-speech In response to a ‘Provocative Exhibition of Contemporary Critical Art’, we discover not the poet’s perspective, but a concrete, material trace taken from excessive speech which illuminates the strange capitalist phantasmagoric world that is contemporary Russia.»

From its very first pages, Pavel Arseniev’s Reported Speechshows itself to be true to its title; the opening poem’s epigraph comes to us, we are told, from an “Instruction in the platzkart train car”. This is only the beginning of a journey through a trail of words found, mixed and transmitted from various source texts. The poems represent “reported speech” in the sense that they are inspired by found texts, by language encountered on the streets, in police stations, rail cars, courtrooms, newspapers, books, personal correspondence, nationalist political screeds, and writing on social media and the internet. The poet appropriates, organizes, shuffles and shapes the material of the political world, which is everywhere, for everything is political.Pavel Arseniev is part of a group of contemporary Leftist poets developing new modes of resistance and protest through literary production. Arseniev’s unabashedly political project rejects any view of art and art institutions as motivated by a search for the next singular voice of creative genius.  Rather, his creative practice seeks to dismantle the idea of poetry as narcissistic, individualistic self-expression and instead aims to capture and convey aspects of human social experience in the world through the multifaceted voices of the collective.
His larger creative project is to facilitate the dissemination of socially engaged and marginalized speech and, in some ways, to continue the legacy of the Russian avant garde and factographic movements of the 1920s. Arseniev also sees his mission in part as working to fill a void left in the wake of the collapse of samizdatculture of the 1970s.

If Amelin mounts a defense of poetry against the threat of modernity by digging
into the roots of tradition, Pavel Arseniev, in contrast, questions why it needs defending in the first place. In Arseniev’s view, the formal and institutional constraints of Russian verse have rendered it useless in articulating the present moment. His is an engagé poetry that articulates a leftist critique of the myriad forms of social and political alienation in contemporary Russia. The translations found in Reported Speech, executed by a collective of translators overseen by editor Anastasiya Osipova, effectively recreate the urgency and relevance of his project.

In both his poetry and his political activism, Arseniev attempts to overcome the
futility of traditional methods of resistance. Civic verse and revolutionary discourse are no longer as meaningful as they once were, having been co-opted and commodified by state and commercial interests. Arseniev’s answer is to subvert the role of the poet by acting as a field reporter, providing snapshots and snippets of speech from everyday life. In “Mayakovsky for Sale” (24–25), a list of hyperlinks from an online advertisement for a used volume of the poet’s collected works becomes a statement on the market’s power to subsume everything into its domain. Another poem, “Translator’s Note” (38–43), consists of lines excerpted from a Russian translation of a philosophical tract by Ludwig Wittgenstein. In their transformed context, these disconnected scraps take on new meanings, challenging the reader to reconsider traditional notions of authorship and originality.

Arseniev’s innovations are informed by his concerns about the viability of political poetry. Perhaps a poet in Russia should be less than a poet after all. At times he anticipates critiques of his approach by assuming the voices of his detractors, as in “Forensic Examination,” which reads like a report by a state prosecutor indicting the poet with inciting political extremism:

We shall see the writer
Has attempted
To voice his political
Views and convictions,
Clumsily camouflaging them
In aesthetic window dressing.
Its objective qualities,
According to many experts,
Are surely
Much poorer
Than if he had minded his own business
And simply written poems,
Looking for his own style
And his own place on the literary scene (45).

A similar satirical wit appears in “Poema Americanum,” in which a visit to a
west coast university prompts the poet to reflect on his own marginality: “in time you will stop being a person / whose acquaintance is sought out by the slavic studies professors / wishing to appear more radical” (133). In this poem, as throughout the entire volume, the translation deftly captures the contrasts between a multitude of voices and perspectives, allowing Arseniev’s multifaceted authorial presence to appear starkly on the page.

Related events:

27 November Pennsylvania University | Readings & discussion @K.PLatt’s seminar
29 November City University of New York (Hunter College) | Poetry Reading and Book Talk

30 Novembre — 1 December Yale University | Symposium «Pointed Words: Poetry and Politics in the Global Present»
2 December New York City | Readings @Ugly Duckling Press Headquarters
4 December Chicago University | Readings & discussion @R.Bird’s seminar

5 December Harvard University | Readings & discussion @S.Sandler’s seminar
8 December Boston | Readings @ASEEES
12 December New York University (Jordan Center) | Poetry Reading and Book Talk @Jordan Center

25 мая Москва | Библиотека им. Н.А. Некрасова

29 июня Санкт-Петербург | Новая сцена Александринского театра

Download press release

Download pdf of a book


Интервью и ментальная карта для выставки «Ревизия: места и сообщества»

В сентябре 2018 года в рамках фестиваля «Ревизия» был презентован зин «Ревизия: места и сообщества», в котором представлены 14 историй о Петербурге, проиллюстрированных ментальными картами города: графическими зарисовками персональной топографии, жизненных маршрутов, знаковых мест и событий.

Как возможно построить разговор о культурном пространстве города? Что в него включается? Кто его определяет? Эти карты и интервью — отражение личного опыта проживания культурного пространства, и, вместе с тем, — подступы к разговору о совпадениях маршрутов, попытка определения общих мест. Все герои и героини выставки-исследования так или иначе вовлечены в различные не институциональные инициативы и сообщества в сфере поэзии, теории, современного искусства, музыки, театра, активизма.

Интервью Павла Арсеньева среди интервью других художников, поэтов и философов, среди прочего, передающих из разных перспектив и под разными углами исторические детали становления журнала [Транслит] из инициативы двух студентов на задворках филологического факультета, историю Коммуны на Кузнечном и другие мифы и легенды Петербурга 2000-10-х, а также дающие критический анализ культурной сцены в ситуации новых форм занятости и медиа-темпоральности.

PDF по ссылке

Для тех, кто все желает приобрести бумажный экземпляр, «Порядок слов» запустил подписку на печатную версию зина:

Spasm of Accomodation (Berkeley, 2017)

Pavel Arsenev. Spasm of Accomodation (Berkeley: Commune Editions, 2017)


April 19th: Commune Books reading: Pavel Arsenev and Nanni Balestrini. Begining 19.30

April 26th: University of California Berkeley (Dwinelle Hall, Room 3335).Begining 17:30

April 27th: Stanford University (William R. Hewlett Teaching Center 201). Begining 18.30

New York:

May 1st: Night of Anarchist Culture. Begining 20.00

May 3rd: n+1 headquarters. Begining 19.30

Публикация в kloaka (Братислава) и выставка в Hybernska (Прага)

В свежем выпуске журнала экспериментального и неконвенционального творчества kloaka (Братислава) опубликовано интервью с Павлом Арсеньевым и подборка поэтических текстов в переводе на словацкий.


Без имени-1

kloaka 1/2017 (PDF, 16.8 MB)


kloaka_1-2017-22 kloaka_1-2017-23 kloaka_1-2017-24 kloaka_1-2017-25 kloaka_1-2017-26 kloaka_1-2017-27 kloaka_1-2017-28

Также в апреле выставкой «Город и эмоции» в центре Праги открылось новое пространство Hybernska с ассоциированными исследователями и художниками, которое в будущем станет частью Карлова Университета.

В рамках выставки была представлена документация серии «Фрагменты идеологического серфинга» (Москва, 2015)


Публикации в научных журналах (НЛО, НЗ, Логос)

Скачать список публикаций с указанием страниц.

От «духовного инструмента» к «некоему двигающемуся зрительному аппарату»: Малларме, Стайн, Браун в дискурсивной инфраструктуре модернизма // НЛО №16? (?/2021, готовится к публикации)

От словотворчества к словостроительству: Винокур, Платонов, Третьяков в дискурсивной инфраструктуре авангарда // НЛО №16? (?/2021, готовится к публикации)

Постановка индексальности, или Психо-инженеры на театре // Theatrum Mundi. Подвижный лексикон / Под редакцией Ю. Лидерман, В. Золотухина (Гараж.txt, 2021).

Выходили ли структуры на улицы в XVIII веке? // НЗ #130 (2/2020)

Техноформализм, или Развинчивая русскую теорию с Латуром // НЛО №159 (5/2019)

Поэт в обрамлении: о литературной технологии и визуальной эпистемологии Малларме // НЗ #129 (1/2020)

«Писать дефицитом»: Дмитрий Пригов и природа «второй культуры» // НЛО №155 (1/2019)

Курсив – наш! О материальной семиотике и антропологии письма Дмитрия Пригова // НЗ #121 (5/2018)

Видеть за деревьями лес: О дальнем чтении и спекулятивном повороте в литературоведении // НЛО №150 (2/2018)

Не продается, но можно // НЗ №117 (1/2018)

Коллапс руки: производственная травма письма и инструментальная метафора метод // Логос № 121 (6/2017)

Талант как форма сговора с современностью // НЗ №112 (2/2017)

К конструкции прагматической поэтики (+ введение редактора блока «Что говорение хочет сказать: прагматика художественного дискурса») // НЛО № 138 (2016)

Литература факта высказывания: Об одном незамеченном прагматическом повороте // НЛО № 138 (2016)

Как совершать художественные действия при помощи слов: прагматическая теория искусства Тьерри де Дюва // Логос № 106 (4/2015)

Театр настоящего времени: Rimini Protokoll как вымысел действия // Подлинность игры и игры с подлинностью (Самара, 2015)

«Опосредованное производство случайности»: отказ от синтеза и разрыв рецепции в методах М. Дюшана и С. Третьякова // Политизация поля искусства (Екатеринбург, 2015)

Драматургия в бане, или Несчастья демократии // НЛО № 126 (2014)

«Выходит современный русский поэт и кагбэ нам намекает»: к прагматике художественного высказывания // НЛО № 124 (2013)

Вообразить означающее («Верить своим глазам»: повествовательный вымысел против материальности означающего) // НЛО № 109 (2011)

На других языках:

The Forest behind the Trees: Biological Bias in Literary Criticism from Formalism to Moretti // Russian Literature (special Issue: Digital Humanities and Russian and East European Literature, 2019)

Sergey Tretyakov between Literary Positivism and the Pragmatic Turn // Russian Literature vol. 103-104 (2018)

The Contemporary Russian Poet Comes Out and Sorta Drops Us a Hint»: Toward a Pragmatics of the Artistic Utterance // Russian Studies in Literature Vol. 54 № 1-3 (2018). P. 141-153.

Los viajes a China de Sergei Tretiakov: la captura poética de la realidad en el camino hacia la literatura-fakta (coautor con Aleksei Kosyj, traducción por Ana Sol Alderete, revisión y corrección por Valeria Zuzuk) // Revista Etcétera №2 (año 2018)

State of emergency Literature. Varlam Shalamov vs. ‘all progressive humanity’ // The Literary Field under Communist Rule. Academic Studies Press (Boston, 2018)

La littérature du fait d’énonciation : un tournant pragmatique de l’avant-garde russe passé inaperçu // Ligeia. Dossiers sur l’Art N° 157-160 (2017)

Разрозненные публикации

Накат / Каталог программной выставки VOLNA (2020)

Editeur maudit, или о побеге из институций, поиске знания и образовании / заглядывает в новую лабораторию журнала [Транслит] (2020)

Письма об институциональной тщете и амнезии / для книги Isolarii (2019)

Большое интервью для Saint-Petersburg Digest (2019)

Легенда карты / Институциональная критика Петербурга (2018)

Из текста на улицу / Интервью и ментальная карта для выставки «Ревизия: места и сообщества»  (2018)

«Би (бли)ография вещи» или литература на поперечном сечении социотехнического конвейера / Лекция, прочитанная в рамках публичной программы выставки «Генеральная репетиция» (2018)

Политика дейксиса / Лекция, прочитанная для «Открытого университета»

Протокольные предложения и дейктическое письмо Эдуарда Лукоянова / Предисловие к Лукоянов Э. Зеленая линия (Порядок слов, 2017)

«Всё что угодно может быть искусством!» (диалог с Тьерри де Дювом) / Arterritory

Непокоренные, но повзрослевшиеКаталог выставки Открытая студия «Непокоренные» (ММСИ, 2017)

Между зеркалом и кучей: как лечат искусством (о работах А. Фельха) / Каталог выставки «Abstracts of soviet noise»

Можно жить так, но лучше ускориться / путевые заметки о гиперзанятости, написанные на ходу (2016)

Ready-writtens (poetical texts, 2009-2015) and ‘The Pragmatic Paradox as a Means of Innovation in Contemporary Poetic Speech’ (essay) / ARCADE project @ Stanford University

Несколько соображений о праздности / Репортаж из Академии праздности для (2015)

Сотериология голоса и оживляющее письмо (речь при вручении Полине Барсковой Премии Андрея Белого) / Альманах ПАБ-2014/15

Смешно подумать, или Как рабочему-мигранту преодолеть отчуждение труда с помощью мобильного телефона / «Насреддин в России». Ред.-сост. О. Житлина

Punto switcher (поэма 2114 года) / Вернуть Будущее. Альманах Школы теории и активизма-Бишкек. Ред.-сост. Г. Мамедов, О. Шаталова. Бишкек. 2014

Russia’s day / Circling the Square: Maidan & Cultural Insurgency in Ukraine. Ed. by N. Osipova & M. Whittley

Whose Art Thou? On a Few Discursive Aspects of Russia’s Military Intervention / Creative Time Report

«Как быть писателем?»: современный творческий работник между культурным активизмом и политизацией формы / Мифы и теории в искусстве России / Банные чтения, 2013

Речь на вручении Премии Андрея Белого / Альманах ПАБ 2011-2012

Перформативное знание / газета коллектива «Что делать», #спецвыпуск: Знание в действие! 2008

Рецензии в художественных журналах (ХЖ, Сеанс,

Логика и технология письма / Горький, 16.10.19

ИСКУССТВО (Художественный Журнал, Arterritory):

Где футуризм зимует, или Когда искусство оборачивается книгой? // Arterritory, 23.03.21


Поход на выставку никогда не исключает рецензии (рец. на: Par Hasard, Marseille) // Художественный журнал #113

Оптимизация будущего (рец. на: V Уральскую индустриальную биеннале) // Художественный журнал #111, 15.12.19

Жить и умирать в интересные времена: Венецианская биеннале 2019 /, 3.06.19

Репортаж из окопов Левого берега / Arterritory, 29.06.18

Искусство извинений в ситуации конца света / Arterritory, 17.05.2018

Поэзия в объектах, поэзия из машины / Arterritory, 28.06.2017

Мадридский дневник / Arterritory, 25.11.2016

Медиальная коммунальность и сопротивление «глухого» большинства (рец. на «Исключенные в момент опасности») // Художественный журнал № 95

От конструкции видения к визионерским структурам (рец. на: Visionary Structures: From Ioganson to Johansons. Рига, 3 июля — 6 августа 2014) // Художественный журнал № 93 / From the construction of visions to visionary structures //

Притворяться, пока не получится искренне (рец. на: Чухров К. Быть и исполнять: проект театра в философской критике искусства) // Художественный журнал №82

КИНО (Сеанс, Cineticle):

Конец, пауза и повторное воспроизведение прекрасной эпохи / 11.01.2021 / КИНО
В «Прекрасной эпохе» Николя Бедо поднимается проблема «лишних людей», выпавших из актуальности, чья «несвоевременность» удачно отвечает специальному рыночному предложению – заново прожить опыт своей юности.

Разрушение письмом / 28.07.2016 / КИНО
Начиная писать, чтобы начать что-то чувствовать по поводу смерти своей жены (чему само это событие никак не помогает), очень быстро пишущий герой понимает, что привести в чувство и себя, и адресата своих писем (постепенно перемещающегося по эту сторону письма), и — предположительно — зрителя фильма можно только посредством систематически доставляемых неудобств — житейских и нарративных.

Письмо низких диоптрий / 16.11.2015 / КИНО
Эссе о слабовидящем рассказчике, прекарных персонажах и фильме про зрение, фильме-зрение, состоящем не из событий, а из различных оптик (т. е. событий видения) и следовательно темпераментов камеры: слепой, вуайера, торопящегося, ставящее вопрос о том, в каких амплуа могут дальше развиваться отношения между человеческим глазом и медиумом кино..

На и под обломками самовластья / 2014 / КИНО
Чудовищное запаздывание риторических технологий, и как следствие — гражданского пафоса (на уровне XIX века) при прогрессе базовых технических возможностей кино приводит к возникновению иллюзии остросовременной притчи.

Путешествие в один конец искусства / 12.11.2013 / КИНО
«Государственная граница выполняет и роль границы сценического пространства, с той поправкой, что если «войти в роль» оказывается технически и юридически накладно, но осуществимо, то вернуться в «реальную жизнь» представляется практически невозможным» (рец. на «Роль» Лопушанского)

После (не) значит вследствие / 21.06.2013 / КИНО
«Придумать себе жизнь более интересную, чем ежедневное чередование работы и сна, можно только занимаясь политикой и искусством» (рец. на «Что-то в воздухе» Ассаяса)

Социальный улов / 24.04.2012 / КИНО
Faсebook не только облегчает коммуникацию между людьми, но и позволяет удовлетворить такие подавленные страсти как эксгибиционизм и вуайеризм.

ТЕАТР (КоммерсантЪ, ART1):

По направлению от УФМС к СВАНу / 21.10.16 / ТЕАТР
Дистопический мюзикл по пьесе А. Родионова и К. Троепольской о стремлении рабочих мигрантов прильнуть к телу новой родины, ее ответных чувствах и действиях, а также строгих требованиях культурного расизма, возникающих на их пути.

Замедление метаболизма театрального действия / 29.02.16 / ТЕАТР
Актеры в общей зимней апатии утрачивают мотивацию двигаться, а метаболизм театрального действия замедляется вплоть до его полного переселения в речь.

Фрагменты речи опьянённого / 27.01.16 / ТЕАТР
Вырыпаев в роли резонёра российской государственности в пьесе «Пьяные»

Театр-вне-себя или шизофренизация голосом / 17.07.15 / ТЕАТР
Опыты Rimini Protokoll в атомарном театре и репрезентативной демократии

Вокруг да около Достоевского / 28.05.15 / ТЕАТР
Постановка «Идиота кусок» творческой лаборатории «Вокруг да около» как опыт децентрализации театрального производства.

Как сказать что-нибудь при помощи слов? / 04.09.2014 / ТЕАТР
Когда неизвестно, о чем еще можно говорить, говорится о самой (не)возможности говорить, о самой механике высказывания.

Чьих будете? / 11.03.2014 / ЗЛОБА ДНЯ
Павел Арсеньев — о том, как «вежливые люди», то есть российские военные интервенты в Украине, потеряли лицо не только в моральном, но и в лингвистическом смысле.

Рождение драмы из духа техники / 28.02.2014 / ТЕАТР
Спектакль Николая Рощина «Старая женщина высиживает» по пьесе Ружевича следовало бы назвать кинетической инсталляцией: главные роли здесь играют не актеры, а машины.

Фронда и победа советского интеллигента / 11.01.2014 / КИНО
Не рискуя говорить о том, каким был Алексей Герман «в жизни», ограничимся портретом художника в юности.

Хореография речи / 14.12.2013 / КИНО
«Танец Дели» Ивана Вырыпаева относится к жанру, который мог бы называться дискурсивной драмой. Нестабильные персонажи, перестраивающие свои роли в ходе игры, дают в сумме эффект кубистской развертки.

Место пусто не бывает / 28.11.2013 / КИНО
В сериале «На зов скорби» умершие возвращаются в мир живых, чтобы занять свои места. Проблема в том, что в современной Европе с местом – в социальном смысле – беда.

Будущее в прошедшем / 25.05.2013 / КИНО
Группа «Что делать?» сняла мюзикл о перевоспитании постсоветского субъекта.

Сцена речи и забастовка репрезентации / 16.05.2013 / ТЕАТР
Если театр «завис», если в его механизм брошен застопоривающий его гаечный ключ, пора переходить к драматургии реальной жизни.

Скорбное бесчувствие / 16.04.2013 / КИНО
«Чувства пропадают» — эта метафора материализуется в фильме «Последняя любовь на Земле», примере работы социального бессознательного.

Как закалялся Джанго / 09.04.2013 / КИНО
Фильм Тарантино как учебник гражданского повиновения и неповиновения для среднего класса.

Вас много, а я одна / 23.03.2013 / ТЕАТР
Для уставшей от политики либеральной интеллигенции Лев Додин поставил спектакль, призванный убедить ее в безупречности ее моральной позиции.

Заповедник авангарда / 17.03.2013 / ИСКУССТВО
Примерно век назад в Петрограде на выставке «0,10» была выставлена картина, которой суждено было стать иконой авангардного искусства.